Общество
Ледовый городок откроется в Челябинске 26 декабря Ледовый городок откроется в Челябинске 26 декабря
В Челябинске во время новогодней кампании состоится более 40 мероприятий. В праздничную афишу попали и чемпионат России по фигурному катанию, и открытие ледового городка. Об этом «ЧелябинскСегодня» 2 декабря сообщили в пресс-службе городской администрации.
Редакцию «Вечернего Челябинска» посетила внучка первого редактора Редакцию «Вечернего Челябинска» посетила внучка первого редактора
Редакцию «Вечернего Челябинска» вчера, 1 декабря, посетил особый гость. К журналистам пришла Анна Аношкина, внучка первого редактора газеты Михаила Аношкина. Встреча прошла в честь открытия выставки, посвященной «отцу» «Вечерки».
Лидер движения «Легальные парковки» обнародовал в СМИ «компромат» на самого себя Лидер движения «Легальные парковки» обнародовал в СМИ «компромат» на самого себя
Депутат Гордумы Александр Галкин и лидер общественного движения «Легальные парковки» предоставил СМИ аудиозапись, которой, по его словам, его собирается шантажировать владелец и покровитель незаконных стоянок, коллега по Гордуме Александр Воложанин. Об угрозах общественники заявили еще вчера, но доказательств не было. Теперь они появились и активист решил сразу их обнародовать.
Южноуральские эксперты определили главную проблему общественных организаций Южноуральские эксперты определили главную проблему общественных организаций
Главной проблемой общественных организаций является низкая социальная активность населения Южного Урала. Такой вывод сделали эксперты Челябинского филиала РАНХиГС по итогам соцопроса, сообщает «ЧелябинскСегодня» со ссылкой на результаты исследования.

Собака

11:12
31 Января 2012 г.
Рассказ напечатан в журнале «Белый ворон» Нью-Йорк 2011 год.
Собака

Ночью раздались три выстрела. Сначала два, потом немного погодя – еще один. Выстрелы были сделаны явно из охотничьего ружья – звук характерный. И я, будучи охотником, никогда его не перепутаю с другим звуком. Но не в этом дело. Выстрелы раздались не просто так. Долго и заливисто лаяла собака. Она упивалась своим ночным лаем, смаковала его. А как же иначе? Три с половиной часа ночи. В это время я как раз ложусь спать. Сова, сова. Жаворонкам, идущим баиньки сразу после программы «Спокойной ночи, малыши!», нас не понять. Я еще подумал, что вот вчера, в это же время, та же собака так же лаяла. И еще я подумал, что вчера я уже засыпал, а собака разбудила. И у меня возникло желание схватить ружье и бабахнуть через форточку в направление лая. Но я подавил свое желание, потому что это нарушение всех норм и правил, законов, в конце концов, нельзя в черте города палить направо и налево – отберут, на хрен, ружье, и будут правы. Да и опасно это – в каменном колодце десятиэтажек палить из форточки. Можно в окно соседнего дома попасть, в припарковавшиеся машины, в пьяницу какого-нибудь, прикорнувшего на лавке. Хотя, конечно, если прицелиться как следует – фонари-то хорошо двор освещают – можно конкретно в цель (читай, собаку) попасть. Укокошить ее без лишних разговоров.

«Бах, бах!.. Бааах!» – и тишина. Пока звучали выстрелы, все это я успел подумать.

«Во дурак!» – еще я подумал про стрелка. Соседа сверху или снизу, а, может, даже сбоку. А если попал? А если насмерть? Найдут утром труп животины, безвинно пострадавшей, позовут милицию, та станет разбираться – у кого в этих домах охотничьи ружья есть, начнут таскать. Гмм, брр. Да и собаку жалко, хоть и сволочь она хорошая, с дурным характером.
Опять же, чего на собаку сваливать? Откуда у нее такой характер? Оттуда, от ур-ба-низа-ции. Здесь раньше много частных домов было. Со своим огородом, банькой. Почти в каждом дворе – кобель или сука с целым выводком. Дома снесли, людей расселили по новым многоэтажкам, а собак –оставили на улице. Вот они и бродят, солнцем палимые, луной необласканные, ищут свою былую уютную и сытую жизнь, хоть на цепи, но регулярную. И такая их тоска раздирает, что лают они по ночам почем зря. А может, думают, повыгоняли их из конур за то, что плохо охраняли хозяев, потому и дома разрушили, снесли. Доказывать теперь надо, что хорошие они охранники, вон как лают, стараются, чужаков отпугивают.

«А сам-то! – подумал я. – Вчера, если бы не поленился, не задумался, если бы нервы на кулак не намотал, не успокоил их – готов был бабахнуть, готов был лишить права на существование бездомную дворнягу. Разве не так?»

«Так, – грустно вздохнул я, – и даже бы нашел оправдание своему кровавому поступку. Обоснование, базис, так сказать. Нервы, стресс, кризис, собака –сволочь, спать не дает!»

Тут я заметил, что я сам с собой разговариваю.

Есть такая привычка –раздваиваться. В конце концов, воображение рисует рядом не себя любимого, а конкретного собеседника. Воображаемый разговор я продолжаю со знакомым поэтом, его все знают, ему это нравится, а самое главное, как и всякий поэт, он имеет повышенную сострадательную чувствительность плюс эрудицию.

«Вот так, – говорю, – брат Пушкин, чуть не выстрелил… вчера». Конечно, поэта зовут не Пушкин, не важно, как его зовут. Он же не добровольно ко мне в гости явился, чтобы участвовать в воображаемом диалоге. Поэтому неизвестно, захочет он гласности или нет. Хотя для поэта сегодня любой пиар –хорошо.

«Я, – говорит мой собеседник, – как-то участвовал в охоте на оленя. Косвенно, пассивно. Сам не стрелял. Наши морячки из автоматов АКМ по нему пуляли. На Севере это было, где я служил на корабле. Меня поразил факт расправы: люди ехали на БТР-ах и стреляли очередями. Это меня и отвратило от котлет из оленины. Я не смог есть. Не смог –ничего не лезло в рот…»

«Ну ты же ешь говядину, свинину, курятину! У тебя же комплексов не возникает!»

«Это другое»

«Почему другое? Если хочешь знать –охота гуманнее современных способов умерщвления на птицефабриках, скотобойнях. Я насмотрелся – ничего приятного. Животные до самой разделки еще живые. Там же поток, конвейер, план его ети. Народу кушать надо. Где-то же должны обеспечивать массовое производство мяса и птицы». – Я осекся, так как заметил в глазах поэта неприкрытую досаду. «Два балла!» – как бы говорили его глаза. Тема, действительно, болезненная для автора стихотворения «Свинобой».

«В одном из китайских монастырей, – начал я тогда издалека, – последователь Будды просвещал многочисленных послушников в вопросах веры. Он говорил о том, что все живое на земле должно оберегаться, что существует реинкарнация, и что в любой птичке, собачке, деревце может оказаться душа человека, проживающего свою очередную жизнь в том или ином теле.

Однажды два послушника (мальчишки сопливые) нашли умирающего воробья. Они попробовали его напоить, но поняли, что гораздо лучше будет чем-нибудь накормить. Тогда один из них выкопал червя и попытался дать его воробью. Второй возразил – дескать, нельзя умерщвлять червя, это грех. С другой стороны –от голода умрет воробей. И вот с такой неразрешимой дилеммой пошли они к своему наставнику. Выслушал их мудрец и повелел скормить червя воробью. Из двух зол надо выбирать меньшее – резюмировал наставник».

«Ты к чему это? – спросил знакомый поэт. – Ты хочешь меня убедить в том, что охота это зло, но меньшее?»

«Ага! – бодро ответил я. – Меня поражает двуличие человечества, а, особенно, отдельных индивидуумов. Я часто тренируюсь на полигоне. На стрельбище. Там регулярно оттачивают мастерство всевозможные спецназовцы, омоновцы, просто спортсмены. Заметь, они стреляют по мишеням, на которых контуры человека. А десятка на таких мишенях где-то в районе переносицы или глаза. Выражение – «как белку в глаз» – слышал? Только белку в глаз стреляют, чтобы шкурку не попортить. А человека? Чтоб потом барабан из кожи натянуть и нигде дырки не было?»

«Не остроумно, –  сказал поэт. – Они просто тренируются, виртуально. И готовы применить свои умения. А не стрелять с утра до ночи по людям».

«Хорошо, – кивнул я. – Но ведь у них даже в философском плане не возникает вопроса стрелять или не стрелять в людей. Зато, узнав, что я охотник, тут же стали укорять и подтрунивать – пошто, мол, несчастных мишек и кабанчиков обижаешь? Что за зверство? Тебе, что, есть нечего? Неужели до такой жизни докатился?»

«Каждый несет свой саквояж», – подытожил поэт.

«Охота ведь дорогое удовольствие – патроны, бензин, амуниция, лицензии. На килограмм добытого мяса затрат гораздо больше, чем оно стоит. Но ведь это же первобытный инстинкт – охота! Это единение с природой, это – спорт, удовольствие…»

«Ни черта себе спорт! – возмутился поэт. – Зверей жизни лишать!»

«Стоп, стоп! – поднял я руку, – Ничего не буду говорить про твой любимый биатлон, сам знаешь откуда у него ноги растут, а про зверушек поговорим. Скажи мне, друг сердечный, кого ты относишь к категории зверушек? Млекопитающих и пернатых? Можно у тебя спросить? Надеюсь –бактерии, вирусы, микробы всякие к категории зверушек не относятся? А также мухи, комары, клопы и тараканы?»

«Ну, разумеется, с вредными насекомыми мы боремся всевозможными средствами…»

«Хорошо хоть так. Я ведь знавал и более чокнутого поэта, чем ты. Ты же ведь и отличаешься от нормальных людей тем, что немного чокнутый. А знал я поэта, чокнутого на грани клиники. У него, кстати, трепанация черепа была да и закончил он жизнь, царство ему небесное, в психушке».

«Все там будем! Я не про царствие, я про психушку. Думаешь, мне уже пора?»

«Боже упаси! Просто рассказать хочу. Эпизод такой. Мы с приятелем после получения то ли зарплаты, то ли гонорара пошли в гости к упомянутому художнику слова. Взбрызнуть, так сказать. Поэт суетился, искал стаканы и вилки, которые, к слову, были ужасно грязные. И тут он в районе подоконника нашел засохший кусок хлеба, да такой, что ни пером описать, ни топором вырубить. В однокомнатной квартире среди грязных простыней, одеял, рубашек валялись книги, рукописи, ботинки. Полуботинки тоже валялись. На засаленном томике Багрицкого или Светлова.

И запах тления, одеколона «Шипр», а может, даже мочи. Тошнотворный запах. Не для изысканных салонов. В подворотне и то комфортнее, там ветерок обдувает. Но могут застать за распитием в общественном месте. А тут хотя бы крыша. Нам-то скорее бы выпить, закурить, чтоб перебить всю эту палитру зловоний. Тем временем поэт открыл верхний ящик письменного стола и стал крошить засохший сухарь прямо внутрь. Чего это он делает? Я подошел поближе и чуть не отпрыгнул в ужасе. Мне поплохело, я еле сдерживал рвотный рефлекс. В ящике письменного стола кишмя кишели… тараканы. Они организовали довольно солидную колонию на стопке пожелтевшей бумаги. По-деловому и не торопясь, даже как-то вперевалочку, они передвигались (хотел сказать – сновали – но нет, это слово не подходит) по периметру ящика, задумчиво шевеля усами, а на их перламутровых спинах отражался свет одинокой 60-ваттной лампочки под
потолком. Меня поразил тот факт, что они не бросились врассыпную, прячась от внезапно нахлынувшего света и исчезая в спасительных щелях. Они сонно поднимали усики кверху, словно приветствуя хозяина письменного стола. А тот крошил сухарь прямо на спины насекомых, приговаривая при этом: «Тоже божьи твари, тоже есть хотят!» Спины слегка подрагивали от хлынувшего хлебного дождя, а если особенно крупная крошка доставляла неприятность, тараканы поднимали крылышки и недовольно шуршали. Но в целом обе стороны были довольны – кормящая и поедающая. Мелкие подопечные хозяина квартиры были столь же неопрятны, как он – следы экскрементов густо покрыли желтую бумагу, они принимали пищу там же, где и гадили».

«Что потом?» – заинтересованно спросил меня собеседник. Я видел, что в нем борются противоречивые чувства. С одной стороны, он был на несколько порядков опрятнее и аккуратнее описываемого мною долбанутого литератора, а с другой стороны –он же поэт, он сострадает всему живому. Но не в такой же гротескной форме!

«Ничего, – ответил я. – Мы быстренько опорожнили бутылку, предварительно тщательно вымыв стаканы, и удрали из квартиры, сославшись на неотложные дела, хотя ужасно хотелось поговорить о той же поэзии».

Собеседник задумался ненадолго, потом рассмеялся:

«Тараканы тоже божьи твари и тоже хотят есть!» – повторил он.

«Брось, – отмахнулся я. – Свернутая в трубку газета, тапочек, мухобойка –все идет в дело, когда на пути появляется зловредное насекомое. Я надеюсь, что ты не до такой степени пацифист и гринписовец? Насколько я помню, ты и ряды вегетарианцев не пополнил. Мы говорили о двуличии человечества, особенно отдельных индивидуумов. Например, англичан. Огромное количество обществ по защите животных, драконовское законодательство по отношению к тем, кто издевается, калечит и убивает домашних и не только домашних животных. Все бы замечательно, если бы не дети этих чопорных англичан».

«А что дети?»

«Их держат в ежовых рукавицах, отдают на воспитание во всевозможные пансионаты, колледжи… Неважно куда. Отрывают от материнского тепла и отеческой заботы. С материальной точки зрения – все отлично. Никто не голодает, босым не ходит, образование получает. Но с родителями встречаются раз в полгода. «Здравствуйте, сэр! Замечательная погода, сэр!» Тьфу ты! Потом из них вырастают сверхсентиментальные по отношению к животным люди, и совершенно черствые особи по отношению к ближнему своему».

«Не согласен. Ты не жил в Англии. Обо всем судишь по газетным статьям или по книгам Диккенса. Имей в виду, что есть и другая точка зрения, диаметрально противоположная твоей».

Спор затянулся. Он постепенно перерос в сновидение, а фантазия сна унесла совершенно в другие края и темы, и утром я проснулся невыспавшимся и разбитым. Мысль о собаке, которую, возможно, ночью застрелили, не давала мне покоя. В детстве у меня была собака – Найда. Маленьким щеночком я ее принес со двора домой и громко объявил маме: «Вот. Я девочку нашел». Это мальчишки мне подсказали, что щенок не кобель… а девочка. Мама долго смеялась и разрешила держать в сарае мою находку. Собачке я потом сделал будку, чем очень гордился – все- таки, своими руками! Найда быстро подросла, обзавелась женихами и каждый год рожала по несколько щенков. Сначала их разбирали соседи, а потом уже, может, отец, а, может, те же соседи, втайне от детей топили на плотине. Найда особенно не переживала, носилась весело по дворам и степи, заводила очередные романы, радостно встречала меня со школы, радостно провожала. Все бы ничего, но периодически она по ночам портила всей округе нервы –заливисто лаяла на несуществующих чужаков и зверей, якобы подкрадывающихся к нашему дому. Я принимал меры.

Закрывал не в будке, а в сарае. Но она скоро сделала подкоп и опять громко лаяла по ночам. Тогда я стал ее привязывать на короткий поводок к той же будке, и она однажды чуть не повесилась, перепрыгнув через заборчик, пытаясь освободиться от душащего ошейника. Я перестал ее привязывать, опасаясь, что когда-нибудь она и вправду задушит себя. Приходилось терпеть. Но как-то нервы не выдержали, и я выскочил на улицу, поймал Найду и отлупил ее хворостиной. Я надеялся, что она поймет. Но Найда обиженно скулила, виляла хвостом и всем телом прижималась к земле. Она ползла ко мне и недоумевала. Неужели Хозяину непонятно, что это ж так здорово – носиться по ночам и громко лаять, да так, чтобы эхо между домов подхватывало звук и многократно его усиливало? Оказалось, что не только я такой нервный. Кто-то из соседей через некоторое время так отдубасил Найду, что у нее случился выкидыш – четыре мертвых щенка. Сама Найда была вся в крови, из пасти тоже сочилась кровь. Взгляд у нее был тоскливый и какой-то затуманенный, и еще в нем было нечто, что заставило меня тогда содрогнуться. В нем была укоризна и понимание скорой смерти. Найда лежала в сарае, около ее брюха лежали мертвые щенки, она их бережно облизывала. И никого не подпускала к себе. Даже меня. Шерсть у нее вставала дыбом, она оскаливала пасть и рычала. Жутко рычала. Зверем, которому терять нечего.

Так продолжалось несколько дней. Найда ничего не ела, не пила. И по-прежнему никого к себе не подпускала. Ее тело уже издавало запах мертвечины, она заживо гнила, но стоически переносила боль и не желала ни на секунду отходить от щенков. В конце концов ее избавили от мучений – пристрелили из охотничьего ружья. Кто это сделал –оставили в тайне. Я точно знаю, что не отец.

Он любил Найду, и даже из сердоболия не смог бы нажать на спусковой крючок. А, между прочим, он был фронтовик. Снайпер. На тот свет отправил немало фашистов. Когда Найды не стало, я понял, что сильно любил эту безалаберную и, по большому счету, никчемную собаку. В нашем сарае охранять ей было нечего. Это создание напоминало мне о том, что жить можно беззаботно и свободно. И еще – любить.

Утром я бегло оглядел двор, но не обнаружил ни мертвой собаки, ни следов крови. Скорее всего, собаку пугнули, и она убежала. Но все равно – какой-то дурдом. Палить из форточки, ночью…

В обед я прибыл в наше районное РОВД, в разрешительный отдел. Мне нужно было сдать документы и фотографии для получения разрешения на приобретение второго охотничьего ружья. В отделе напротив входа за столом сидел молоденький старший лейтенант –Дмитрий. Он был весь в процессе делопроизводства, просматривал карточки владельцев огнестрельного оружия, что-то писал в журнале, не отрывая головы от бумаг. Я подошел и протянул свои документы.

– А, это вы, – устало, но приветливо сказал он. – Говорил вам, сразу надо было на несколько стволов разрешение просить.
– Какая разница. Что, собственно, может помешать…

– В том-то и дело, что разница есть, – сказал старлей. – Начальник РОВД рвет и мечет, тормозит нам все документы, тщательнее, мол, проверяйте.

– А что случилось-то?

– Вчера ночью, – тут старлей назвал наш район, нашу улицу и наш дом, – было совершено разбойное нападение. Ограбили квартиру. Всех жильцов расстреляли из охотничьего ружья. В упор. Мужа и жену. И еще старушку. Тещу, кажется.

– А собаку? – нелепо на автомате спросил я.

– Какую собаку? – недоуменно переспросил Дмитрий и пожал плечами. – Не было там никакой собаки.



Разместить рекламу и объявление в газетах Челябинскa

Комментарии

Оставить комментарий
CAPTCHA